marfa29: (Default)
Искала что-то и вытянула за расползающийся ремешок кожаное ковровое разноцветное, купленное на иерусалимском рынке ровно двадцать лет назад. Внутри несколько фотографий непонятно кого, рентгеновский снимок грудной клетки мальчика Мити четырёх лет, записка "Настя, курва твоя прабабуся була! Як ти не прийдешь до нас май швидко та прудко, то я ж теб (оборвано) трошечки з"Iм! Абись ты це знала! Твiй Дмитрик",  и стихи, теперь совершенно не актуальные, но отражающие исторический контекст. Погружающие в этот, как его, дьявола, дискурс двадцатилетней давности. Не пропадать же.


стих )



marfa29: (Default)
Первую физичку звали Ваграна. Казалось, нелепее существа на свете нет. Грузная усатая неопрятная женщина безнадежно за пятьдесят.

Она демонстрировала нам действие центробежной и центростремительной сил, самозабвенно вертела над головой груз на веревочке. Было в ней что-то от грузового вертолета на холостом ходу. ((С) АБС). Из-под кримпленового платья торчала серо-розовая комбинация, одна грудь сползала на талию… Мы ничего не знали тогда про мастоэктамию и задыхались, давились, синели, но в тот раз не сдержались. Прорвало кого-то одного, и лопнули все.

Мы ржали безумно, со слезами, стучали кулаками по партам, валялись по полу в истерическом экстазе. Её в этот момент я, конечно, не помню.

Мы на некоторое время сплотились после совместно пережитого катарсиса, но потом пришла следующая физичка, секретарь парторганизации школы, а с проблемами каждый справляется в одиночку.

Сегодня мне приснилась Ваграна, крутящая грузик над головой, готовая к взлету.
marfa29: (Default)
Раньше ты часто видела повторяющиеся сны. Один, особенно любимый, тебе показывали нечасто. Снилось помещение – круговая анфилада комнат, в то же время зал с низким потолком, в центре которого тихо и приветливо крутился тайфун, в то же время карусель, только без лошадок. Это место было много чем одновременно, и это был дом для тебя. Иногда, наяву, тебе казалось, что ты узнаешь в неожиданных местах переплет окна, рисунок на обоях, запах. Там пахло, как под столом, под опущенной до полу скатертью с бахромой, из-под которой ты разглядываешь ботинки гостя, разговаривающего с мамой. Или соснами. Свет шел снизу, ещё был звук, как будто за стенкой – водопад, так оно и было – там действительно был водопад. Там ещё много чего было, и из-за этого сна у тебя никогда не будет дома наяву. Не то, чтобы ты совсем маньячка, но если не там, то какая разница где.
marfa29: (Default)
   В девятом ваш класс слили с параллельным и у тебя появилась подруга. Она учила тебя жизни, потому что ты жить стеснялась.
   Она говорила, что ты так и просидишь всю жизнь в углу дивана, потому что ничего не делаешь для того, чтобы события происходили. А сами они не произойдут.
   Вы ходили в театры. Билеты в них не продавались, и она учила тебя стрелять лишние. Точнее, приказывала.
    Теоретическая часть заключалась в лекции на тему «главное – понять, что они все там сидят, потому что им больше делать нечего, а вместо них там должна быть ты». Надо заметить, подруга всегда получала, что хотела, и в глупой юности ты этим её свойством восхищалась.
   Затем начиналась собственно практика. Преодолевая себя, ты расцепляла челюсти и тихо бормотала про билетик в спину какой-нибудь тетке, спешащей мимо с авоськами. Прежде, чем с кривой улыбкой ты начинала бочком приближаться к кому-нибудь еще, подруга уже махала билетами от входа, или подходила с вестью, что шансов нет и надо проходить дуриком.
    Мимо контролерши, через служебный ход, так или этак вы попадали в зал, и начинался кошмар с усаживанием.
   Вас сгоняли с узурпированных мест снова и снова, и тогда из тактических соображений вы рассредоточивались. Оставшись одна, ты мучительно хотела сбежать, но вместо этого обреченно брела на самый верхний ярус, чтобы рассматривать лысины и проборы актеров, сидя на острой ступеньке у чьих-то ног.
   Следующим пунктом были отношения с мужчинами. Подруга говорила, что в этих отношениях ты находишься на детсадовском уровне, судьбу свою не куешь, за счастье не борешься, а вовсе наоборот, и однажды довела тебя до слез и клятвы начать действовать.
   Ты дала слово, что позвонишь юноше, в которого была влюблена и с которым вы топтались на одной и той же точке уже пару месяцев. Пообещав подруге двинуть отношения, ты позвонила ему и пригласила приехать. Он страшно обрадовался, но, вместо того, чтобы повесить трубку и кинуться в метро, замялся и что-то начал бормотать про «не стеснит ли», поскольку был из твоей породы. Ты, вместо того, чтобы повесить трубку и начать гладить нижнее белье, залепетала в ответ, и свидание не состоялось. Само собой, ты переживала не это, а как завтра посмотришь подруге в глаза, двоечница с несделанными уроками.
   Окончив институт и выйдя замуж, она сменила отечество, и долгое время вы только переписывались. Она родила, ее характер смягчился, ты же стала замечать, что иногда требуешь от людей чего-то для себя безо всякого былого смущения. Ты стала делать первый шаг в межполовом общении, выбирать, определять и навязывать. Кто-то упрекнул тебя в бестактности, кто-то сказал, что у тебя железный характер и ты точно знаешь чего хочешь. Это было неприятно, обидно, не про тебя.
    Но однажды ты вошла в комнату, где было много разных симпатичных дядек, выбрала взглядом одного и сказала себе «этот». И он пошел за тобой, как привязанный. И полностью развалив за какие-то полгода его семью и психическое здоровье, ты призналась себе, наконец, что подруга-то ни в чем не виновата. В тебе всегда это сидело, и вылезло со временем. Подгонять не нужно было, мягче надо было, мягче…
marfa29: (девять)
Никогда не вспомнила бы, что класса до третьего писали чернилами, если бы не вылила их когда-то на мамин ковер. Ты тогда решила покончить с собой, накрыла голову подушкой и честно перестала дышать. Время от времени вдыхала тряпочный воздух ртом, но сквозь зубы, чтобы как можно меньше вдохнуть. Отечный от рева нос дышать разучился. Пришедшую с работы маму напугала до судорог, выскочила из комнаты ей навстречу, размазывая сопли по синюшной морде, трясясь и клацая зубами. Мама была счастлива, поняв, наконец, что дело в испорченном ковре.

Вот ты, сидишь на табурете в кухне, умытая, икающая, напоенная чаем...
marfa29: (Default)
Один Новый год ты встречала в больнице. Read more... )
marfa29: (Default)
Вспомнила ни к селу ни к городу давнюю поездку в тогда ещё Ленинград. В сюжете фигурировал персонаж, назовем его Левушка, с которым крутился роман, и поездка была им задумана, как попытка примирения. Мы тогда постоянно ссорились, в тот вечер он позвонил мне с вокзала и попросил взять зубную щетку и приехать. Я слегка возмутилась, с каких фигов должна ему возить щетки на вокзал, но было плохо слышно и он возмущения не ощутил. Я приехала.

Read more... )
marfa29: (Default)
А еще у меня была поролоновая мочалка, сшитая, как игрушечный тигр. Я отрывала от нее полоски поролона, сидя в ванной и отмокая в мыльных пузырях, а потом пропихивала их в сток, чтобы скрыть преступление, сток засорялся, мама ругала меня и пугала сантехником, неся в кровать на ручках, я рыдала, сознавая непоправимость беды, но в следующий раз опять отслаивала от тигра полоски. И однажды он расползся в руках, и, понимая, что он будет выкинут, я спрятала его под ванной, а позже, когда уже считалась спящей, прошлепала в темноте (было очень страшно) в ванную, нашарила его в самом углу и понеслась в кроватку, прижав остатки тигра к груди. Как я плакала над ним тогда, над мокрым, собравшем из-под ванной всю пыль, как я его целовала. Утром была наказана, мама сказала, что выкинет ошметки, я уволоклась в детский сад опухшая, икающая от невозможности больше реветь, потом забыла про тигра, а потом увидела его на батарее, чистого и даже заштопанного. Мама его не выбросила, но мне он уже не был так дорог, обновленный и легальный. Я с ним еще иногда играла, а потом забыла, а теперь вспомнила, купая дочку, и рассказала ей. А она сказала, что раз у нее такого нету, то она запомнит эту историю и расскажет своей дочке, а та своей, и тигр-мочалка станет бессмертным.
marfa29: (Default)
   У нее была родовая травма. Она плохо ходила и совсем не могла бегать, весной и летом всё время кашляла, носила мощные очки. Её родители, красивые, высокие оба, были очень гостеприимны и девочки из двора всегда собирались у них . Были ещё мальчики - Паша, длинный бабушкин внучек, он почему-то всё время подпрыгивал, и Вадик, совсем мелкий, в очёчках, два вечных аутсайдера, ни разу не ударившие по футбольному мячу.
   Вы с ней считались лучшими подругами, родители дружили, и окна были напротив. Летом вы переговаривались не выходя на улицу, почти не повышая голоса – двор был маленький и тихий. Зимой ты поднимала голову от уроков и видела ее, так же скукожившуюся над тетрадкой в конусе света от настольной лампы.
   Все выгодные роли в играх отдавались ей, и это не вызывало вопросов, хотя она была тихой и никого собой не грузила. Она вообще была удивительно бесконфликтной, спокойной, её авторитет был естественным, наверное, она повзрослела раньше остальных из-за болезни.
   Играли в американку, гоняли по клеткам круглую жестянку из-под гуталина, набитую песком. Тебе показалось, что она безнаказанно жухает, и ты выдала какую-то запальчивую чушь, вроде «тебе хорошо, тебе всё прощают, потому что жалеют». У нее задрожали губы, она ответила, «я не прошу меня жалеть». Мелкий Вадик, мгновенно налившись кровью, стал грудью на тебя наскакивать, требуя, чтобы ты ушла вон, его поддержали. Катя Аниканова сказала что-то вроде «да бросьте, давайте играть» и принялась опять гонять биту, прыгая на одной ноге. Катя, дочка школьной уборщицы, была проще и терпимей прочих. Но ты не воспользовалась шансом всё обратить в мелкую перебранку и замять свою глупость. Теперь ты была одна против всех. Минуту назад лучшие друзья – они стояли теперь перед тобой и кипели вполне благородным гневом. Ты понимала, что они правы, но они были сплоченным большинством, и их возмущение было направлено против тебя. А ты стала изгоем, и эту роль ни на что не могла променять.
    Ты хорошо помнишь, как уходила через двор, как они смотрели тебе в спину, видела их глазами свою розовую, мамой связанную шапочку и серое в клетку пальто. Только Катя вжикала битой по асфальту, да она, бывшая лучшая подруга, отвернулась и смотрела себе под ноги.
   Мама спрашивала, почему ты не ходишь гулять, вон же твои, на улице,  поссорилась, что ли? Как-то в выходной ты шла с родителями мимо подъезда, в котором стояли все и смотрели на тебя. Они поздоровались с мамой и папой, тебе ничего не оставалось, как неопределенно кивнуть куда-то в середину кучки бывших друзей и прошептать своё «здрасти». Ты успела увидеть, как длинный Паша, подпрыгнув на месте, передразнил тебя. Родители ничего не заметили. А её там не было.
   Она ещё успела закончить школу, параллельный класс, поступить в книготорговый техникум, немного там поучиться. Она умерла от астмы, просто задохнулась во сне. Ты тогда уже уехала из своего двора и узнала о ее смерти много позже. А тогда ты приезжала на свой Водный стадион к подруге в гости, и, проходя через двор, часто встречала её высоких красивых родителей, которые здоровались с тобой тихо и очень приветливо.





Сон

Oct. 20th, 2005 06:42 pm
marfa29: (Default)
   Тебе сон приснился.
   Выходишь из электрички в Подлипках. Лето. Ты одна на платформе. Идёшь по тропинке от станции, входишь в лес. Тропинка, на которой с раннего детства знаком изгиб каждого корня, ведет на старую дедушкину дачу, построенную сразу после войны. Хорошая погода, сосны над головой сходятся, тени веток, совершенное лето, покой и счастье.
   Навстречу тебе по тропинке идет человек. Он настораживает, что-то в нем не то. За ним женщина с сумкой, мальчик с велосипедом. Всматриваешься , пытаясь понять, в чем странность, и вдруг покрываешься во сне гусиной кожей. Их одежда приводит тебя в ужас. Ужас, как часто во сне, несоразмерен причине, его породившей. Одеты они, в общем, совершенно обыкновенно…
    Вот мальчик – на ногах сандалии, мешковатые тренировочные штаны застиранного василькового цвета, рубашка в клеточку. На ногах женщины нечто тряпочное, ты понимаешь, что это теннисные туфли, только какие-то… На голове у нее берет – летом, почему? Серая юбка, футболка в черно-белую полоску, зашнурованная на груди - на какой картине ты это видела?..
    Но особенно смущает мужчина, ты не сразу замечаешь сквозь пелену сна, что на нем военная форма, но опять же странная… Настоящая, вот какая. Не киношная...  Гимнастерка, выцветшая кое-где, местами в неотстиранных пятнах, галифе, сапоги. На голове танковый шлем. Поношенный, матерчатый, когда-то зеленый, теперь непонятного цвета.   Ужас охватывает тебя от их абсолютной реальности. Мужчина улыбается тебе, женщина смотрит недоброжелательно. Мальчик объезжает тебя, велосипед подпрыгивает на кочках. Ты смотришь им в след, мальчик оборачивается, как будто хочет что-то тебе сказать, но не говорит, уезжает, глядя на тебя через плечо. Ты продолжаешь путь.
    Ощущение покоя пропало. Лес недружелюбный, день потемнел. Подходишь к знакомому забору, и не узнаешь. Забор некрашеный, половины досок нет, вместо высоких ёлок – низенькие какие-то саженцы в ряд, в глубине  – маленький деревянный дом. Окно открыто, на подоконнике стоит эмалированный бидон, в нем люпинусы, голубые и белые. У окна растет молодая яблонька, вообще вокруг как-то незнакомо, просторно, голо. Все деревья невысоки, всё мелко, нет колодца около калитки, на его месте – куст шиповника, и тупо глядя на этот куст, ты понимаешь, что попала таки куда всегда хотела – в прошлое. В сразупослевоенное прошлое, в котором колодец ещё не был выкопан, и не выросли ещё посаженные прабабушкой ёлочки. Она сажала их вокруг картофельных грядок, чтобы коровы кололи свои нежные носы и не объедали цветки картошки.
   Откуда такой ужас? Ведь ты дома, тебе ничего не грозит, сейчас ты, может быть, увидишь бабушку, которая моложе тебя, или даже маму, девочку-подростка... В общем всё, как в фильме «Зеркало для героя»… Но во сне у тебя сжимается сердце от тоски, оказывается, оторваться от своего времени страшнее, чем попасть на необитаемый остров. Ты стоишь под развалившимся забором и думаешь – те трое на тропинке меня видели. Значит я реальна и это не сон. В глубине дома скрипят половицы, кто-то подходит к окну, кто-то из твоих самых любимых, может быть бабушка, самая добрая и родная, о которой ты столько плакала, прося  вернуть её, чтобы ты смогла попросить прощения за всё, за всё. Может быть прабабушка, всегда прищуренная, видящая тебя насквозь, суровая – теперь ей около шестидесяти? Может быть мама… Ты пятишься от забора, пытаешься крикнуть, задыхаешься, просыпаешься. У тебя был шанс, а ты им не воспользовалась.
    Но почему же так страшно?..






marfa29: (Default)
   Ты жил в хрущевке-распошенке на Водном стадионе. В под`езде, справа от входа, стояли коляски, но не всегда, а когда они там не стояли, это было твоё личное пространство. Если гулять было не с кем, ты сидел на острой батарее, сосал мокрую варежку, растапливал ледышки, бормотал себе под нос. Пахло, ясное дело, кошками, идущие с работы пугались, если замечали тебя в тени лестницы в углу. Проходила мама, тоже с работы, сосредоточенно открывала двери локтем, в обеих руках - сумки. Ты замирал в темноте и она проходила, не заметив. На улице темнело, ты не шел домой, наваливалась тоска, потому что уроки были не сделаны, несьеденный холодный суп стоял на плите и мама уже обнаружила это, она уже звала тебя из окна, кричала в темноту, только желтый пятачок под фонарем, но никто уже не гуляет, может быть ушли за бойлерную, тогда не видно, но должно быть слышно, прислушивалась - ничего, кричат какие-то дети, но в соседнем дворе, и кто разберет - есть ли твой голос среди их голосов... Тогда мама не боялась за тебя, ты с четырех лет гулял во дворе с ребятами, а до этого ты спал в коляске под окном совсем младенцем, правда второй этаж, но тогда детей не воровали... А впрочем, откуда ты знаешь, что мама не боялась? Как и чего она боялась, ты не узнаешь, а она вряд ли помнит. Тогда на всю Москву был только Ионесян, который представлялся "Мосгазом" и орудовал топором не слабее Раскольникова. Да был ли он на самом деле? Во всяком случае мы не были тогда такими тварями дрожащими, как теперь, то есть не шарахались от каждой оставленной в автобусе авоськи.
    Наконец ты отлеплялся от ребристой батареи и плёлся по лестнице на свой второй этаж. И перед дверью, за которой тебя не ждало ничего хорошего, ты переживал тягучий прилив тоски, глубоко вздыхал и жал на кнопку. Русский не сделан, сейчас начнется...
marfa29: (Default)
...когда не знаю, успею ли, а в том-то и мучение, что говоришь себе: вот вчера успел бы, - и опять думаешь: вот и вчера бы…» Набоков, "Приглашение на казнь".

Помнишь запах детского сада? Когда утром открывалась дверь, тебя впихивали и наступало моментальное удушье – пахло винегретом, пригоревшей кашей, деревянными шкафчиками, в которых стояли сандалики… Что было нарисовано на твоем шкафчике? – на моем грибочек. А у тебя была морковка, по-моему, но старый австрияк тогда еще молчал в тряпочку. Холодная тоска переходила в тошнотворный ужас, когда огромный Саидов останавливал на тебе жабий взгляд, ты знал, что получишь ребром ладони по шее или коленом в живот и будут зеленые круги перед глазами, а плакать нельзя. Ни в коем случае нельзя плакать. Уйти в угол и грозно бормотать шепотом, отчаянно ненавидя себя. Конечно, его-то за что ненавидеть?.. Ты во всем виноват.
Туалет был покрашен синей краской до верха бачка, а выше белой. И обкалупанная труба. От бачка свисала ржавая цепь с желтоватой ручкой – тебе казалось, что эта ручка – страшная ценность, слоновая кость. С бачка капало. В туалет вы загнали сопливого Лёшу, в девчачий туалет (неужели их было два? издержки раздельного воспитания. в супердорогом садике твоей дочки – и то туалет-унисекс). Вы были очень смелые, потому что гон был одобрен воспитательницей Светой. Воспитательниц было две – Света, молодая и Анна Михайловна, пожилая, горбатая, добрая. Света любила поставить кого-нибудь на табурет посреди тихого часа за то, что не спал. Анна Михайловна оставалась с тобой до вечера, пока тебя, последнего, не забирала мама.
Вы сидели на скамейке во дворе. Было темно, почти шесть, ноябрь. Ты терепонил палкой серые сухие листья, а что делала она? Просто ждала. Приходила мама, с работы, ставила на скамейку набитые сумки из плащевки – на секунду, рука занемела, извинялась, поздно, позже всех, и вы шли домой, и к сумкам прибавлялся ты – за руку через дорогу – а сил нет и обед еще не приготовлен – для кого, какие обеды по ночам? И ей наверняка было жалко тебя и она чувствовала себя виноватой, что вот, ты сидел один, последний, всех забрали… А утром тащила упирающегося, рыдающего по доскам над грязью по тому же пути. Как челнок. Утром туда, вечером оттуда. А выходных ты совсем не помнишь.
Перед входом в детский этот ад сидела девочка, вероятно гипсовая. Она венчала собой полукруглую лестницу, к которой ещё бы перила – и графская усадьба прям. Девочка нянчила куклу, держа на коленях, и только это ее спасало, потому что она была изваяна без одежды. Из ее наготы вам осталась только бороздка в начале гипсовой попы. Понятно, что это место было самым востребованным и, стало быть, самым грязным. И девочку покрасили серебряной краской. А через год ты прочел про золотого мальчика, который умер что ли… И сразу вспомнил ее, страдалицу. И ещё ты ее вспоминал, когда читал про пытки фашистами партизан..
Господи, хоть одно воспоминание, от которого не хотелось бы завыть в голос!
Page generated Sep. 24th, 2017 03:03 am
Powered by Dreamwidth Studios